verses: ***

Ноша своя – не чужая сума,

плечи не тянет. И дом не тюрьма.

Всё хорошо, чин по чину.

Мир потихоньку сходит с ума

в белого света пучину.

 

Слово слетает вслепую с листа.

Лето как лето да осень не та –

ранним присолена снегом.

И под ногой застывает верста

не совершённым побегом.

 

Что ни ворота – от них поворот.

Всё по усам, а иссохшийся рот

стонет в тоске по свирели,

и бесконечный длится исход

из безразмерной шинели.

 

Ветер колючий врастает в висок,

пòд ноги стелет тяжёлый песок,

потом набрякший и кровью.

Вечность, как высохший жёлтый листок,

память кладёт в изголовье.

Русско-еврейская поэзия

К недавним материалам Бориса Херсонского

borkhers.livejournal.com/658176.html

borkhers.livejournal.com/657869.html

borkhers.livejournal.com/656992.html

borkhers.livejournal.com/656552.html

borkhers.livejournal.com/656136.html

borkhers.livejournal.com/655323.html

borkhers.livejournal.com/654858.html

 

Лев Бердников  Ceятель. Семен Фруг: логика творчества

magazines.russ.ru/nov_yun/2009/2/be6.html

"Но слова внука и сына пахаря сразу же тонут в оглушительном гомоне “истинных ценителей” российской природы. Их разглагольствования крепко запали ему в душу и неотвязно преследуют еврейского поэта. Юные и не очень юные натуралисты, называвшие себя “патриотами России”, вдохновенно витийствовали. Семен Григорьевич вспоминает: “Поднялся оратор. Сжимая всей пятерней огромный бокал, наполненный шампанским пополам с квасом, он начал свою речь. Говорил он о беспредельной шири родных степей, но, Боже мой, сколько фальшивого ухарства, сколько бесшабашной хвастливости звучало в его словах! Он ораторствовал о том, как обильны не токмо грибами и ягодами, но еще неисчерпаемыми естественными богатствами не только леса, горы и курганы, но даже болота его родины, эти топкие, засасывающие болота, в которых есть что-то такое особенное, глубоко лежащее под глухим липким слоем вековой тины, но несомненно очень хорошее… А потому (о, это “потому” было верх совершенства!), а потому, — говорил оратор, — пуще всего одно: не пущай жида! Жида, говорю, не пущай!

— Браво! — кричали слушатели. — Браво!

Другой оратор говорил о “простоте, добродушии, хлебосольстве, выносливости и бесконечной симпатичности нашей меньшой братии”… Но наиглавнейшее — это чтобы “жида не было-с!”.

— Браво, — кричали слушатели, — ур-р-ра!

Третий оратор торжественно заявлял, что согласен с обоими предшествующими насчет грибов, ягод… и других “естественных богатств”.

— Согласен, — говорил он, — совершенно согласен. И могу, со своей стороны, сказать, что поелику все это, понимаете все — наше, то мы, значит, никому, ни-ни… Ни вот эстолько! А наипаче и наиважнейшее, это чтобы жиду — ни шагу! Стой! Не смей!..

— Ура! — заголосили восхищенные слушатели. — Ура! Ур-р-ра! — громко, раскатисто разнеслось кругом”.

И поэта пронизывает горькое сознание того, что никакой он не властелин земли, а пришлый, чужак, изгой, а те, которые считают себя хозяевами жизни, всегда будут говорить ему и его соплеменникам: “Не вашими силами собиралась земля наша, не вашими руками строилась, не вашим подвигом росла и крепла. Не ели вы веками долгими хлебушка нашего, липкого да кислого, с татарвой не бились, на барщину не ходили. И нельзя нам вас рядом с собою посадить. Невместно!”

Статья отличная и, безусловно, стоит внимания.