Александр Этерман
Feb. 20th, 2009 04:39 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
acanthiumНаше все
Оплакивая смерть Пушкина, Лермонтов с поразительной интуицией указал на самую ужасную вину Дантеса. Ладно бретер, дуэлянт, убийца! Но если бы он хоть ведал, что творит! Нет! Не мог ценить он нашей славы! Не знал, на что поднимал руку! Дантес убил Пушкина, "наше все", нашу душу, походя.
Ах, как Лермонтов прав! Что мы потеряли! До сих пор осознаем.
Я хочу, на сей раз, проиллюстрировать всего только одну миниатюрную пушкинскую мысль. Исключительно для примера.
Помните –
Унылая пора! очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса –
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса…
Несомненно, именно это "пышное природы увяданье", вызывающе предпочтенное поэтом, стало зародышем будущего русского декаданса. Но эта тема (декаданс) велика и холодна. Меня же привлекла скромная игра слов – "очей очарованье". Сего довольно. О ней и поговорим.
Игра слов? Несомненно. Ибо очи и чары – слова, происходящие от разных корней, невзирая на все соблазны, разнородные, которым поэт придал грамматически корректное созвучие. Объединил их при посредстве буквы "ч". Только и всего?
Разумеется, нет. Ибо эти слова хоть и разнокоренные, но не совсем чужие друг другу. Прежде всего, потому, что они латинские. И очень забавные.
Глаз, он же око – на латыни просто oculus. Отсюда "око" проникло в большинство европейских языков; что же до прямого потомка латыни, итальянского языка, то там глаза – просто occhi, (в единственном числе – occhio) с убийственными для всякого русского звуковыми аналогиями. Кстати, русский "глаз" в своем исходном значении не орган зрения, а просто "блестящий шарик, камешек, галька", причем не только в русском языке, но и, скажем, в польском, и его превращение в "око" (в обоих языках) – совершенно нетривиальный лингвистический ход. От "глаза", разумеется, произошло русское "глядеть", а вот слово "смотреть" с органом зрения филологически не связано, а происходит, если верить учебнику, от общеславянского "мотръ" – "осторожный", восходящего, впрочем, к греческому mateuō – "ищу".
Что до "очарованья", то это слово с очевидностью восходит к чарам, чародейству и волшебству, а также к бесчисленным синонимам этих слов (и слова "заклинание"), которыми одарила нас Дж.К.Роулинг в "Гарри Поттере". Английское charm, явно восходящее к французскому charme, превосходный тому образчик. Впрочем, даже эта нехитрая аналогия наводит на смущающие мысли. Ибо английское charm обычно переводят на французский не как charme, которое с гораздо большей вероятностью просто-напросто "шарм", а как enchantement. С чего бы это?
Вот с чего. Слово "чары" (а заодно с ним слова "шарм", "харизма", "характер" и другие) восходит к санскриту; оно появляется примерно в таком виде в Авесте (čārā – "средство") и других древнеперсидских текстах (др.-инд. karóti – "делает", лит. keraĩ "волшебство").
Для нас, однако, существенна, прежде всего, его латинская форма – carmen (теперь мы сразу начинаем лучше понимать Мериме). У этого слова масса значений, главные из которых – (1) песня, стихотворение, (2) изречение оракула, пророчество, а также, разумеется, (3) заклинание, магическая формула. Именно латынь присоединила к древнему корню букву m; отсутствие ее (или, как мы увидим дальше, n) в русском "чары" ясно показывает, что к нам они пришли не из Европы.
Однако это еще не все. Внутрилатинская траектория этого слова также была непростой. Почти наверняка (так осторожно сказано в учебнике) carmen восходит к конкурирующему корню, происходящему от той же санскритской основы, собственно, к старшему латинскому синониму – глаголу cano (отсюда canto), главное значение которого – "петь", но также "возвещать", "предсказывать" и "околдовывать", "завораживать". Отсюда многочисленные знакомые нам слова из разных языков – от музыкального канона до кантора. Европейские языки выбрали себе в качестве корня слова "чары" либо carmen, либо canto; отсюда и перекрестное употребление charm-charme и enchantment-enchantement в английском и французском в разных значениях.
Какое все это имеет отношение к Пушкину? Минуточку терпения.
Как известно, в латыни есть слово ob, нередко превращающееся в словообразующую приставку и в качестве таковой ассимилирующее следующую за ней согласную. Ob означает "к", "перед", "против", "вследствие", "ради" и многое другое. Ob нередко превращается (ассимилируя коренное с) в oc – например, в таких словах, как occumbo (ob + cubo, лежать, покоиться) – падать, умирать; occupo (ob + capio, брать, взять) – занимать, захватывать. Но oc, как ни крути, знаковое начало слова oculum – глаз. Так вот, всякий, кто, как Пушкин, всерьез учил латынь, не мог не заметить, что собственно "зачаровывать", "околдовывать" (без прочих значений, в частности, без пения и декламации) на латыни – oc-canto, что звучит (или выглядит в символическом ребусе) как соединение очей с чарами – "очей очарованье". Нехитрое слово oc-canto употребляет, в частности, Апулей, которого небезызвестный пушкинский герой читал охотнее, нежели Цицерона.
"Очей очарованье" – это гениальная русификация символической латинской контаминации oc-canto, конечно, в латыни не пресуществленной. Двойное c Пушкин превратил в двойное "ч", сблизив таким образом русский с итальянским. Соответственно, эта пушкинская игра слов и звуков не может быть расшифрована русскоязычным читателем, зато она была понятна образованным знакомым поэта – в чем, собственно, и состояла ее прелесть.
Ну, кто, кроме Пушкина, мог разыграть в первой половине XIX века такую дивную многоязыковую партию? Никто – несмотря на то, что многие знали латынь куда лучше Пушкина. А Дантес, не задумываясь, навел на поэта пистолет. И убил "наше все" походя!
В дополнение – еще одно замечание. Касающееся Carmen – раз уж мы ее помянули.
Хорошо известно, что между Пушкиным и Мериме, впрочем, никогда не встречавшимися, были теплые заочные отношения. Пушкин назвал Мериме едва ли не единственным светлым пятном на бедствующей карте французской литературы; Мериме едва ли ради того, чтобы переводить Пушкина, выучил русский язык и писал о нем (уже после смерти поэта) хвалебные статьи. Так вот, сам Мериме признавал, что образ Carmen – магической чаровницы с латинским именем (в скобках – новелла написана в 1845 году), он позаимствовал у Пушкина. В виду имелась Земфира из "Цыган", которыми Мериме открыто восхищался.
Опять-таки, некстати вспоминается Дантес…
Гостевая http://berkovich-zametki.com - Friday, February 20, 2009 at 16:18:05 (EST)
Оплакивая смерть Пушкина, Лермонтов с поразительной интуицией указал на самую ужасную вину Дантеса. Ладно бретер, дуэлянт, убийца! Но если бы он хоть ведал, что творит! Нет! Не мог ценить он нашей славы! Не знал, на что поднимал руку! Дантес убил Пушкина, "наше все", нашу душу, походя.
Ах, как Лермонтов прав! Что мы потеряли! До сих пор осознаем.
Я хочу, на сей раз, проиллюстрировать всего только одну миниатюрную пушкинскую мысль. Исключительно для примера.
Помните –
Унылая пора! очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса –
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса…
Несомненно, именно это "пышное природы увяданье", вызывающе предпочтенное поэтом, стало зародышем будущего русского декаданса. Но эта тема (декаданс) велика и холодна. Меня же привлекла скромная игра слов – "очей очарованье". Сего довольно. О ней и поговорим.
Игра слов? Несомненно. Ибо очи и чары – слова, происходящие от разных корней, невзирая на все соблазны, разнородные, которым поэт придал грамматически корректное созвучие. Объединил их при посредстве буквы "ч". Только и всего?
Разумеется, нет. Ибо эти слова хоть и разнокоренные, но не совсем чужие друг другу. Прежде всего, потому, что они латинские. И очень забавные.
Глаз, он же око – на латыни просто oculus. Отсюда "око" проникло в большинство европейских языков; что же до прямого потомка латыни, итальянского языка, то там глаза – просто occhi, (в единственном числе – occhio) с убийственными для всякого русского звуковыми аналогиями. Кстати, русский "глаз" в своем исходном значении не орган зрения, а просто "блестящий шарик, камешек, галька", причем не только в русском языке, но и, скажем, в польском, и его превращение в "око" (в обоих языках) – совершенно нетривиальный лингвистический ход. От "глаза", разумеется, произошло русское "глядеть", а вот слово "смотреть" с органом зрения филологически не связано, а происходит, если верить учебнику, от общеславянского "мотръ" – "осторожный", восходящего, впрочем, к греческому mateuō – "ищу".
Что до "очарованья", то это слово с очевидностью восходит к чарам, чародейству и волшебству, а также к бесчисленным синонимам этих слов (и слова "заклинание"), которыми одарила нас Дж.К.Роулинг в "Гарри Поттере". Английское charm, явно восходящее к французскому charme, превосходный тому образчик. Впрочем, даже эта нехитрая аналогия наводит на смущающие мысли. Ибо английское charm обычно переводят на французский не как charme, которое с гораздо большей вероятностью просто-напросто "шарм", а как enchantement. С чего бы это?
Вот с чего. Слово "чары" (а заодно с ним слова "шарм", "харизма", "характер" и другие) восходит к санскриту; оно появляется примерно в таком виде в Авесте (čārā – "средство") и других древнеперсидских текстах (др.-инд. karóti – "делает", лит. keraĩ "волшебство").
Для нас, однако, существенна, прежде всего, его латинская форма – carmen (теперь мы сразу начинаем лучше понимать Мериме). У этого слова масса значений, главные из которых – (1) песня, стихотворение, (2) изречение оракула, пророчество, а также, разумеется, (3) заклинание, магическая формула. Именно латынь присоединила к древнему корню букву m; отсутствие ее (или, как мы увидим дальше, n) в русском "чары" ясно показывает, что к нам они пришли не из Европы.
Однако это еще не все. Внутрилатинская траектория этого слова также была непростой. Почти наверняка (так осторожно сказано в учебнике) carmen восходит к конкурирующему корню, происходящему от той же санскритской основы, собственно, к старшему латинскому синониму – глаголу cano (отсюда canto), главное значение которого – "петь", но также "возвещать", "предсказывать" и "околдовывать", "завораживать". Отсюда многочисленные знакомые нам слова из разных языков – от музыкального канона до кантора. Европейские языки выбрали себе в качестве корня слова "чары" либо carmen, либо canto; отсюда и перекрестное употребление charm-charme и enchantment-enchantement в английском и французском в разных значениях.
Какое все это имеет отношение к Пушкину? Минуточку терпения.
Как известно, в латыни есть слово ob, нередко превращающееся в словообразующую приставку и в качестве таковой ассимилирующее следующую за ней согласную. Ob означает "к", "перед", "против", "вследствие", "ради" и многое другое. Ob нередко превращается (ассимилируя коренное с) в oc – например, в таких словах, как occumbo (ob + cubo, лежать, покоиться) – падать, умирать; occupo (ob + capio, брать, взять) – занимать, захватывать. Но oc, как ни крути, знаковое начало слова oculum – глаз. Так вот, всякий, кто, как Пушкин, всерьез учил латынь, не мог не заметить, что собственно "зачаровывать", "околдовывать" (без прочих значений, в частности, без пения и декламации) на латыни – oc-canto, что звучит (или выглядит в символическом ребусе) как соединение очей с чарами – "очей очарованье". Нехитрое слово oc-canto употребляет, в частности, Апулей, которого небезызвестный пушкинский герой читал охотнее, нежели Цицерона.
"Очей очарованье" – это гениальная русификация символической латинской контаминации oc-canto, конечно, в латыни не пресуществленной. Двойное c Пушкин превратил в двойное "ч", сблизив таким образом русский с итальянским. Соответственно, эта пушкинская игра слов и звуков не может быть расшифрована русскоязычным читателем, зато она была понятна образованным знакомым поэта – в чем, собственно, и состояла ее прелесть.
Ну, кто, кроме Пушкина, мог разыграть в первой половине XIX века такую дивную многоязыковую партию? Никто – несмотря на то, что многие знали латынь куда лучше Пушкина. А Дантес, не задумываясь, навел на поэта пистолет. И убил "наше все" походя!
В дополнение – еще одно замечание. Касающееся Carmen – раз уж мы ее помянули.
Хорошо известно, что между Пушкиным и Мериме, впрочем, никогда не встречавшимися, были теплые заочные отношения. Пушкин назвал Мериме едва ли не единственным светлым пятном на бедствующей карте французской литературы; Мериме едва ли ради того, чтобы переводить Пушкина, выучил русский язык и писал о нем (уже после смерти поэта) хвалебные статьи. Так вот, сам Мериме признавал, что образ Carmen – магической чаровницы с латинским именем (в скобках – новелла написана в 1845 году), он позаимствовал у Пушкина. В виду имелась Земфира из "Цыган", которыми Мериме открыто восхищался.
Опять-таки, некстати вспоминается Дантес…
Гостевая http://berkovich-zametki.com - Friday, February 20, 2009 at 16:18:05 (EST)
