BEK

Полней пустого, полного пустей,

раскатываясь ртути колобками,

что память выбирает из сетей,

когда слоны белеют косяками?

Спать наяву и снить незнамо что,

искать разгадки в сонной ахинее,

просеивать сквозь пальцев решето

себя и время – утро мудренее.

Катать на языке крупицы слов,

наощупь подбирать слепые ноты,

чтобы прозреть за музыкою снов

щемящее звучанье каждой йоты.

Вина, вины, вине, вину, виной...

Настой любви на боли и печали.

Бредут слоны, мерцая белизной.

Сто лет бредут, а всё ещё в начале...

Прогорят дрова. Отшумит молва.

Утекут меж пальцев и день, и год.

Отзвенит капéль. Прорастёт трава

и пожухнет. И жизнь в небеса уйдёт.

Улетит душа в занебесный лес,

на пенёк присядет у озерца.

Хорошо душе без земных телес.

Оседает пыль. Серебрится пыльца.

Отопьёт глоток из большого ковша.

А внизу быльё поросло быльём

и закат стекает в ночь, не спеша,

из вечерних вен кровяным ручьём.

Из небесной травки свернёт косячок,

заторчит слегка, расправит крыла –

птица, бабочка, светлячок – 

улетит туда, где жизнь прожила,

и прильнёт к другой горевой душе,

и шепнёт неслышно: «А вот и я».

Рай не на небесах, а здесь в шалаше

в круговерти земного житья-бытья.

Месяц в теле ночи по рукоять.

Ходит пó кругу чёрный конвойный кот.

Будь что будет, но только рук не разнять.

А небесный рай – ничего, подождёт...

Cидеть у моря, ждать погоды,

гадать наступит ли, когда,

перебирать по пальцам годы,

делить на годы и года,

чинить разбитое корыто,

латать пробоины души,

поверить, что всё шито-крыто,

пускать по водам голыши,

считать круги, не спать ночами,

морочить голову судьбе

и  зябко поводя плечами

играть на выстывшей трубе

в потёках горьковатой соли

отбою йодистому вслед

и руки целовать Ассоли

в морщинках съёжившихся лет.

Странные ночи и странные дни –

словно свеченье прозрачного звука

предощущению чуда сродни

на перекрёстке сердец перестука.

Кóротки ночи и дни не длинны,

словно о вечности жизнь позабыла.

В хрупком флаконе полной луны

запах серебряного чернобыла.

Спать и сквозь сон отзываться на сон,

рядом парящий слезой на реснице

под заоконных теней перезвон

в старом оргáне глухой половицы.

Слушать как шепчется ночь за стеной

с днём за томительный час до рассвета...

Господи, это неужто со мной?

Что ж ты молчишь? И за что мне всё это?

и только не плакать не плакать не пла...

слеза по щеке утекает неспешно

о господи с кем там мария спала

бессонно и кротко светло и безгрешно

да что вам за разница грех благодать

но жала из сплетен не повырывали

и камни со свистом и каждая блядь

талдычит в соитье с шестом о морали

волхвы и слепая звезда в темноте

младенец зашёлся в отчаянном крике

приснилась судьба на шершавом кресте

и губка у губ на протянутой пике

и ты не рыдай мене мати моя

омой моё тело водой дождевою

хохочет варавва и два воробья

дерутся за хлеб у солдат за спиною

Встречи, как письма, бывают «разные – слёзные, болезные, иногда прекрасные, чаще бесполезные».  Эта – из прекрасных. Тёплый Стан,  с давних 1970-ых знакомый дом Ларисы Миллер и Бориса Альтшулера. Когда-то мы появлялись там с Сашей Радковским, который меня с Ларисой и познакомил. На этот раз – с моим старинным другом Мишей Кукулевичем. И – полным сюрпризом, приготовленным Ларисой – залетевший ненадолго в Москву Эмиль Сокольский, с которым был знаком по интернету и который написал замечательное эссе о моих стихах (не потому замечательное, что обо мне, а потому, что оно как произведение замечательно), а вот встретиться не удавалось. С камерой расстаюсь редко и батареи в тот день посадить не успел, так что не мог отказать себе в совмещении удовольствий быть с друзьями и пощёлкать затвором.

fotki.yandex.ru/users/kagan-viktor/album/145920/

В Facebook в эти дни снова обсуждалось выступление одного известного церковного деятеля по поводу смерти Игоря Семёновича Кона тем более отвратительное, что последовало оно в первые же дни после смерти - ещё до похорон, что называется над открытой могилой. А сегодня, роясь в компьютере в поисках нужных мне ссылок, натолкнулся на этот текст, написанный без малого 12 лет назад, посланный в какую-то из газет, но не опубликованный. Подумал, что тогда ни Игорь Семёнович (в него во время его выступления какой-то молодчик бросил из зала торт), отнюдь не склонный к розовому оптимизму, ни кто-то из нас и представить не могли такого выступления высокого представителя духовенства. Но реальность опровергла тогдашние представления. К сожалению. И поскольку это так, привожу тот свой текст без изменений - в том виде, в каком он был написан.

Есть вещи, комментировать которые тяжело и больно. Тяжело потому, что пока молодчики в уставных костюмах не начинают диктовать правила жизни – они кажутся просто ряжеными, а когда начинают, то комментировать уже поздно. Больно потому, что эти колорадские жуки местного розлива – своего рода духовные гурманы: они стремятся сожрать все лучшее, что прорастает. Себе подобных они не едят – видимо, брезгуют. Особенно настораживает то, что, похоже, власть держит этих ребят, до самозабвения обожающих ходить строем, про запас – до времени, когда комендантский час в стране продолжается годами и десятилетиями, увеличивая спрос на ВОХРу. Иначе российская Фемида с аппаратом ночного видения вместо традиционной повязки на глазах давно переключила бы свои усилия с малых и новых религиозных групп на них.

Представление о сексуальности у них не богаче, чем у колхозного бугая, но по сравнению с ними он идеал нравственности. Потому что по природе своей они насильники, а рай земной представляется им в образе скотского хутора, где под статуей предводителя с протянутой в направлении светлого будущего лапой можно обустроить кабинеты и трахать всех подряд – хоть статую этой голой безрукой девки Венеры.

Удивительно, что до Игоря Семеновича – единственного в России настоящего сексолога, специалиста мирового уровня – они добрались так поздно.  Хотя вдохновляющие их молодцовы, шишовы и иже с ними полощут его имя уже давно. Мерзко все это по отношению к человеку, видящему смысл своей жизни в честной и профессиональной работе, к которой сами они не способны. Но дело, собственно, не в этих маленьких шариковых.

За ними стоят куда как более подкованные люди, которые Playboy читают (иногда даже в оригинале), а не разглядывают – манипуляторы, умеющие извлекать музыку маршей из психологии толпы, игрaя на ее темных неосознанных чувствах и невежестве. Они равнее прочих равных, а свобода в их представлении ограничивается их безграничным правом распоряжаться чужой свободой – слова, совести, веры, любви. Хулиганство и бандитизм становятся инструментами политики. Игорь Семенович поэтому совершенно прав, называя случившееся фашизмом.

Я говорю это не по старой дружбе с Игорем Семеновичем, которой горжусь, а потому что случившееся с ним – предупреждение для многих, с кем пока этого не случилось, предупреждение для всех. Может быть, хотя не хотелось бы так думать, уже запоздавшее. Грязный спектакль, в котором главное действующее лицо – мадам Ксенофобия, начался не сегодня. И люди, которые не желают в нем участвовать – такие, как Игорь Семенович, продолжают работать, негромко и неброско делая свое дело. Ну, подумаешь, залепили в лицо тортом, так ведь тортом – не чем-нибудь похуже, да и кто он такой – этот Кон: премьер, президент? Нет, господа, залепили всем – просто жребий мужества принять и выдержать этот удар выпал сегодня Игорю Семеновичу. Кому выпадет завтра? А ведь выпадет …

                                                                                    В.Е.Каган февр. 2001

- Смех разовьёт верёвочку тоски.
- Вот первый зуб у юмора пробился.
- Что ю без мора? Жалкая умора!
- Хохмачества юморовая язва.

В трёх заблудиться соснáх на пятачке леска.

Ноги сбивать. В лицо узнавать каждый лист.

По имени откликаться на каждой пичуги свист.

Смотреть как съедают черви тело боровика.

Думать, что где-то рядом должна протекать река.

Становиться всё меньше и меньше. Шарахаться от куста.

Пить из сухого ручья. Накатывает темнота

и зеленее тоски только сама тоска.

А там, откуда пришёл, что ни Спас – на крови.

Злоба довлеет дневи и пенится на губах.

И на небесном оргáне, плача, играет Бах

«Страсти по Иоанну» с печальным хором любви.